Расколет ли Папа Франциск церковь?

Расколет ли Папа Франциск церковь?

В 1979 году, когда Папа римский Иоанн Павел II пробыл на посту около года, появился роман «The Vicar of Christ» (Викарий Христа), который 13 недель продержался в списке бестселлеров New York Times. Написал его правовед из Принстона Уолтер Мерфи (Walter F. Murphy), и речь в произведении идет о невероятном кандидате на папский престол Деклане Уолше, который был героем войны, затем работал судьей Верховного суда США, а после одного любовного романа и безвременной кончины жены стал монахом и был призван на трон Ватикана зашедшим в тупик и отчаявшимся конклавом.

После утверждения в должности Уолш принимает имя Франческо, то есть, Франциск, и использует свою власть весьма необычным способом. Он начинает глобальный крестовый поход против голода, в котором участвует католическая молодежь на средства от продажи ватиканских сокровищ. Он постоянно вмешивается в конфликты по всему миру, и один раз прилетает в Тель-Авив во время арабских обстрелов. Он излагает планы по постепенному отказу церкви от учения о контрацепции и от безбрачия священников, и высылает консервативных кардиналов в монастыри, когда они начинают готовить против него заговор. Он задумывается об арийской ереси, которая выражает сомнения в исключительно божественной природе Христа, он поддерживает религиозный пацифизм в духе квакеров, заявляя, что теория справедливой войны в эпоху ядерного оружия и тотальной войны устарела. (Этот последний шаг Уолша приводит к тому, что его убивают — возможно, одно из тех государств, для которого его стремление к миру создает угрозу.)

Книга Мерфи в основном забыта, но ее главная идея о прогрессивном папе, который решает внести всеобъемлющие изменения в католицизм, сохранилась в культурном сознании. Так, кульминацией вышедшего в 1996 году второсортного романа священника и писатедя Эндрю Грили (Andrew M. Greeley) «White Smoke» (Белый дым) становится избрание нацеленного на модернизацию испанского кардинала, консервативных оппонентов которого обманывают со своим политиканством двое хитрых и злобных ирландских прелатов из Америки. Два года назад компания Showtime сделала пробный выпуск для сериала под названием «Ватикан», в котором Кайл Чендлер (он же тренер Тейлор в «Огнях ночной пятницы») играет восходящую звезду — нью-йоркского кардинала с прогрессивными взглядами. Но потом сериал отменили — видимо, его опередили события, когда папа Бенедикт XVI неожиданно ушел в отставку.

Большинство наблюдателей за Ватиканом не воспринимают всерьез возможность избрания папы-революционера — и не только из-за того, что коллегия кардиналов, члены которой были назначены Иоанном Павлом и Бенедиктом, не захочет поставить на этот пост непредсказуемого человека. Дело в том, что папы редко бывают сторонниками драматических событий в католицизме. Они ограничены традицией, их сдерживает бюрократия, а по самым сложным вопросам Рим продвигается вперед очень медленно, позволяя спорам тянуться на протяжении жизни целых поколений.

Но сейчас мы видим Папу Франциска во плоти, и некоторые моменты из книги Мерфи происходят на самом деле, или так кажется. Налицо — привлекающие к себе внимание расхождения с папским протоколом, вмешательство в мировую политику, возобновление дискуссии по вопросам морали и нравственности, которые, как казалось, предшественники Франциска уже решили. Налицо — смесь публичного смирения и умелого использования папского поста и его полномочий, включая изгнание оппонентов.

Церковь пока еще не попала в тиски революции. Теологические и практические пределы папской власти существуют по-прежнему, и человек, которого звали Хорхе Бергольо, не сделал ничего такого, что подвергло бы их испытанию. Но его действия и решения (а также освещение их в СМИ) породили революционный дух вокруг католицизма. По крайней мере, сейчас сложилось такое ощущение, что для прогрессивных представителей церкви наступила весна. А у некоторых консервативных католиков возникло чувство неопределенности, чего не было с 60-х и 70-х годов, когда давали о себе знать зачастую хаотичные последствия Второго Ватиканского собора.

Такая неловкость существует параллельно склонности отрицать то, что произошли какие-то изменения после прихода на папский престол бывшего кардинала и архиепископа Буэнос-Айреса. С тех пор, как он сделал свое первое шокирующее заявление, отвечая на вопрос репортера о священниках-геях («Кто я такой, чтобы судить?»), многие консервативные католики утверждают, что пресса видит в новом понтифике то, что ей хочется видеть. Вырывая его комментарии и жесты из контекста, репортеры накладывают на реальность образ Деклана Уолша, хотя в ней правилом по-прежнему является преемственность и постоянство.

Консервативные обозреватели зачастую правы. Отдельные жесты Франциска являются повторением действий его предшественников, которые они осуществляли с меньшей помпой и без особых возгласов одобрения. Некоторые его посягательства на международные дела, скажем, сближение с Кубой, основаны на дипломатических усилиях Ватикана, начатых еще до Франциска. Ряд его публичных заявлений левой направленности, такие как критика глобального капитализма и упор на защиту окружающей среды, вполне в духе высказываний Иоанна Павла и Бенедикта. Некоторые его комментарии, тиражируемые прессой (скажем, о совместимости католического учения и теории эволюции), привлекают к себе внимание лишь потому, что определенные репортеры понятия не имеют, что проповедует католицизм. Другие же заявления Папы (скажем, якобы прозвучавшее где-то утверждение Франциска, что домашние животные попадают в рай) выдвигаются на передний план в силу того, что журналисты готовы поверить в любую историю, укладывающуюся в их концепцию папы-вольнодумца.

Однако средства массовой информации не считают, что Франциск отличается от предшественников как по стилю, так и по сущности. Его вряд ли можно назвать либеральным католиком в том смысле, как этот термин понимается в американском и европейском контексте. Но его набор приоритетов отличается от того, чем занимались два прежних папы. Он по-иному прочитывает наше время, и определенные составные элементы его повестки явно созвучны тем надеждам, которые многие прогрессивные католики (и прогрессивисты) на Западе давно уже возлагают на церковь.

Конкретные детали этой повестки иногда трудно разобрать. И поклонники, и критики Папы часто бросаются такими фразами, как мастер двусмысленности. Но сейчас появились биографии Франциска / Бергольо на английском языке, и три из них, прочитанные вместе, создают условное представление о том, откуда происходит сегодняшний папа. В них также звучат предположения о том, почему его понтификат, не будучи столь явно революционным, как в беллетристике о либеральных папах, может создать драматические последствия для церкви.

Но основная сюжетная идея присутствует во всех трех произведениях. Будучи потомком приехавших в Аргентину итальянских иммигрантов, Бергольо с раннего возраста был глубоко верующим человеком. Он еще в детстве решил стать священником, получив откровение, а в 1958 году вступил в орден иезуитов, сделав это за четыре года до начала Второго Ватиканского собора в Риме. Он долго учился (иезуиты более десяти лет посвящают образованию), и поначалу это была старомодная по своей строгости учеба. Орден иезуитов в Аргентине значительную часть своей деятельности посвящает просвещению и воспитанию национальной элиты. К тому времени как Бергольо в 1973 году принял монашество и окончательно стал иезуитом, реформы собора и последовавшие затем волнения самым драматическим образом нарушили существовавший порядок и раскололи орден.Жизнеописание Бергольо и его карьера соответствуют литературным сюжетам: успех в молодости, поражение и ссылка, неожиданное оправдание и восхождение наверх. Каждый из трех его биографов подходит к этой истории по-разному. Корреспондент аргентинской газеты La Nación Элизабетта Пике (Elisabetta Piqué) написала глубоко личную книгу (Бергольо крестил двоих ее детей). Ее «Pope Francis: Life and Revolution» (Папа Франциск. Жизнь и революция) основана на богатом материале из интервью с аргентинцами, на которых пасторская деятельность Бергольо произвела глубокое впечатление. Книга британского католического журналиста Остина Айвери (Austen Ivereigh) «The Great Reformer: Francis and the Making of a Radical Pope» (Великий реформатор. Франциск и становление радикального папы) самая обширная и глубокая; в ней прослеживается история Аргентины, а также траектория жизни ее самого знаменитого на сегодня сына. Другой британский католический писатель Пол Вэллели (Paul Vallely) дает свою интерпретацию по этой теме в книге «Pope Francis: Untying the Knots» (Папа Франциск. Развязывая узлы).

Многие собратья Бергольо по иезуитскому ордену считали, что после собора у них появилось право на борьбу за социальную справедливость, которая должна стать организационной миссией иезуитов. В Латинской Америке появлялись новые и важные идеи относительно сути и значения теологии освобождения, которая выступала за синтез между верой в Бога и политической активностью с марксистским оттенком. Глава аргентинских иезуитов Риккардо О’Фаррел (Ricardo O’Farrell) поощрял такие идеи. Он поддерживал священников, которые по сути хотели жить как политические организаторы среди аргентинской бедноты. Он также предлагал ввести новые учебные программы, в которых было «много социологии и гегелевской диалектики, и меньше традиционных католических элементов», как пишет Айвери.

Но вскоре О’Фаррел столкнулся с кризисной ситуацией. Число новых иезуитов резко снизилось, а наиболее консервативные члены ордена открыто взбунтовались. Летом 1973 года О’Фаррел уступил место Бергольо, которому на тот момент было всего 36 лет. Во многом он добился успехов. Число иезуитов выросло, и среди священников, сформировавшихся под его руководством, у него появилось много почитателей. Но у него также появились и враги, прежде всего, на левом теологическом и политическом фланге иезуитского ордена. У радикальных священников возникло ощущение, что их революцию предали. А целая компания иезуитских ученых начала сокрушаться о том, что программа обучения иезуитов, составленная с участием Бергольо, слишком реакционна, слишком «дособорна», поскольку в ней были восстановлены традиционные элементы, от которых отказался О’Фаррел. Айвери цитирует одного критика, который восклицал, что Бергольо призывает студентов ходить по ночам в часовню и прикладываться к ликам святых. Это занятие для бедных, для простого народа, а иезуиты всего мира просто не должны этим заниматься. Ну, прикладываться к ликам святых… Что это такое?

Руководство Бергольо иезуитами совпало по времени с военным переворотом 1976 года и с «грязными войнами», в ходе которых головорезы хунты подвергали нападкам иезуитов левых взглядов. Бергольо обвинили в причастности к аресту и пыткам двух священников. Айвери и Пике считают такие обвинения беспочвенными; Вэллели колеблется, но в основном соглашается с их мнением. Все три биографа четко говорят о том, что Бергольо за кулисами неустанно боролся за спасение людей (не только священников), которые могли попасть в ряды «исчезнувших».

Но Бергольо не выступал публично против «грязных войн», да и иезуиты под его руководством старались быть незаметными. Во время правления хунты вся аргентинская церковь себя скомпрометировала. Наверное, Бергольо не смог бы сыграть ту роль, которую сыграл в Сальвадоре архиепископ Оскар Ромеро (Oscar Romero) (его скоро причислят к лику святых). Но кое-кто из ордена иезуитов обвинял его в консерватизме, заявляя, что из-за этого Бергольо не смог публично засвидетельствовать преступления хунты.

Со временем эти критики взяли верх. Вскоре после того, как в 1979 году закончился срок руководства Бергольо иезуитским орденом, в его политику были внесены изменения и запреты. Спустя десять лет, в течение которых аргентинские иезуиты были разделены на два лагеря — сторонников и противников Бергольо, его отстранили от руководства, сослали в иезуитскую архиепископию в горный городок Кордова и обрекли на прозябание.

Ссылка длилась почти два года и закончилась, когда Иоанн Павел II остановил свой выбор на Антонио Кваррасино (Antonio Quarracino), сделав его архиепископом Буэнос-Айреса. Бергольо в 1992 году стал его вспомогательным епископом. Спасение дало ему новые возможности, но бывший глава иезуитов окончательно порвал со своим орденом. Айвери отмечает, что за 20 последующих лет Бергольо многократно бывал в Ватикане, но ни разу не посетил штаб-квартиру иезуитов в Риме.

В таком изложении событий (консервативный иезуит сражается с радикализацией ордена после Второго Ватиканского собора, подвергается бойкоту левых братьев, обретает спасение благодаря назначенцу Иоанна Павла) история взлета, падения и нового взлета Франциска очень похожа на сюжет книги «Великий реформатор. Франциск и становление радикального папы». Действительно, многие католические писатели, встретившие избрание Бергольо по-разному, кто с оптимизмом, кто с отчаянием, именно так интерпретировали его прошлое, что наверняка отразится на его папстве. Но справедливости ради надо сказать, что такая интерпретация ошибочна. Так как же человек, отчаянно боровшийся в 1970-е годы с иезуитами левого толка, в 2010-е годы превратился в любимца прогрессивных католиков?

Пике в своем биографическом повествовании даже не пытается объяснить этот кажущийся парадокс. Она ретуширует противоречия, пренебрежительно отзываясь о критиках Бергольо эпохи 1970-х, и не вдаваясь в теологические и политические детали этих споров. А затем Пике рисует его как прогрессивного по своим взглядам и направленности архиепископа. Сменив Кваррасино, пишет она, Бергольо начал борьбу с правыми противниками из Римской курии, публично демонстрируя свое недовольство «маниакальной строгостью» в вопросах сексуальной этики и так далее.

У Вэллели — более созидательные аргументы. Он считает, что Франциск на посту провинциала (глава аргентинского ордена), по сути дела, был традиционалистом, придерживаясь линии, господствовавшей до Второго Ватиканского собора. Но находясь в ссылке, он принял теологическую и политическую точку зрения своих критиков. Это увлекательная идея, но с психологической точки зрения она кажется какой-то слишком уж удачной и удобной. Документальные доказательства Вэллели тоже интересны, но неубедительны. Например, он придает большое значение старой тенденции Бергольо ретроспективно критиковать свои чрезмерно поспешные и авторитарные решения прежних лет. Но в основном эта самокритика кажется формальной, лишенной религиозного содержания. Кроме того, Вэллели (и его источники) слишком увлекается ложной дихотомией: то, что священник с консервативными теологическими взглядами стремится к пастырским деяниям и хочет работать с бедными, должно быть неожиданностью и свидетельствовать о некоем радикальном внутреннем перерождении.

Мышление Бергольо явно эволюционировало. Но более правдоподобное объяснение происходившего в то время можно почерпнуть в биографической книге Айвери. В ней он говорит об общей преемственности и неразрывности взглядов молодого провинциала из 1970-х годов и папы сегодняшнего дня. Для начала Айвери подчеркивает, что в молодые годы Бергольо никогда не был настоящим традиционалистом, не был врагом Второго Ватиканского собора, обновления и реформ. Нет, он просто пытался следовать предостережениям великого католического богослова середины века Ива Конгара (Yves Congar) о том, что «истинную реформу» надо всегда оберегать от «ложных» альтернатив. Войну Бергольо с радикалами и либералами в собственном ордене не следует толковать как пример противодействия правого католика переменам. Ее следует понимать как попытку проведения умеренного курса, как стремление выделять необходимые и конструктивные перемены, и отвергать ошибки крайностей.

Такая точка зрения лежит в основе общей аргументации Айвери о том, что между Франциском, Бенедиктом и Иоанном Павлом существует больше сходств и последовательности взглядов, чем предполагается в некоторых карикатурных изображениях прессы (несмотря на подзаголовок его книги «становление радикального папы»). Оба предшественника Франциска были также людьми Второго Ватиканского собора, либералами в контексте его дебатов, пытавшимися осадить радикальные толкования соборных реформ и подчеркнуть преемственность церкви до и после собора. Подобно Франциску, оба они отстаивали популярное католическое благочестие и мистицизм — то, что Бенедикт в свою бытность кардиналом Ратцингером называл «верой малых», защищая их от высокомерной снисходительности некоторых прогрессивных теологов. Оба они, как и Франциск, отвергали сплав христианства и марксизма, как минимум частично поддерживая капитализм.

Однако из-за ряда чрезвычайно важных вопросов, часть которых открыто поднял Айвери, а часть косвенным образом изложили авторы всех трех книг, биография Франциска и его мировоззрение расходятся. Они помогают объяснить, почему его понтификат кажется более дружественным по отношению к прогрессивным тенденциям в католицизме, чем ожидали многие.

Во-первых, у Хорхе Бергольо были совсем иные впечатления от глобализации, нежели у Кароля Войтылы (который впоследствии станет Иоанном Павлом II) и у Йозефа Ратцингера в Европе. Эти впечатления формировались под воздействием разочарований, характерных для его страны. Большую часть жизни Бергольо-Франциска его родная Аргентина была неудачницей в экономическом плане, неизменно отличаясь неэффективностью и коррупцией. В 1980-е годы неравенство и бедность росли в тандеме; в конце 1990-х и начале 2000-х годов, когда Бергольо был архиепископом, Аргентина пережила спад и депрессию. Если у его предшественников скепсис по отношению к капитализму и потребительству носил в основном умозрительный и теоретический характер, то для Бергольо такая критика была гораздо более естественной и личной.

Во-вторых, в ходе своих политических баталий в Аргентине он сталкивался с иными балансами сил — между левыми и правыми, между церковью и государством, а также внутри всемирного католицизма. У двух его предшественников такого опыта не было. Хотя Бергольо боролся с испытывавшими марксистское влияние иезуитами, марксисты в Аргентине не управляли государством (как в Польше Иоанна Павла и в восточной части Германии Бенедикта). Это государство убивало их. То, что церковь в Аргентине была скомпрометирована во время «грязных войн», имело свои теологические последствия. Это означало, что для Бергольо наиболее яркие и ревностные формы традиционного католицизма были связаны с фашизмом очень конкретно и непосредственно. Будучи выходцем с географической периферии церкви, Бергольо имел основания сочувствовать прогрессивным доводам о том, что Иоанн Павел II сосредоточил в Ватикане чрезмерную власть, и что местным церквам для развития нужно больше свободы.

В-третьих, будучи по-своему высокоинтеллектуальным человеком, Франциск явно менее системный мыслитель по сравнению с предшественниками, особенно с академически мыслящим Бенедиктом. Если предыдущий папа защищал массовую набожность от либеральных критиков, то Франциск олицетворяет определенный стиль популистского католицизма, который с подозрением относится к чрезмерно академической вере в любой форме. Похоже, он испытывает влечение к той католической культуре, где к мессе ходят нерегулярно, однако в процессиях с местными святыми участвуют все, переполняя улицы. Это вера в ее ревностной и пылкой форме, вера в сверхъестественное, в которой мало элементов догматизма. Он также остается предстоятелем церкви иезуитского формата, а иезуиты традиционно сочетают в себе миссионерское рвение и некую осознанную гибкость в доктринальных деталях, которые могут помешать их работе по обращению в свою веру. Из-за этого они часто вступали в конфронтацию с другими миссионерскими орденами, как было в ходе знаменитых дебатов из-за действий Маттео Риччи (Matteo Ricci). Работая в конце 16-го и начале 17-го века в Китае, иезуит Риччи подвергался нападкам за то, что включал в свои проповеди китайские идеи и разрешал новообращенным как и раньше почитать предков. То, что Риччи сегодня находится на пути к канонизации, а его критики в забвении, указывает на нечто важное и ценное в деятельности иезуитов внутри церкви. Но не менее важно и то, что у католиков никогда прежде не было папы-иезуита.

И наконец, у Франциска — иная база поддержки, а следовательно, иные обязательства в католической иерархии, отличающиеся от обязательств его предшественников на папском престоле. Он стал кандидатом на папство на конклаве 2005 года, а папой его избрали спустя восемь лет благодаря усилиям небольшой группы европейских кардиналов в составе бельгийского кардинала Годфрида Даннеелса (Godfried Danneels), немецкого Вальтера Каспера (Walter Kasper), английского Кормака Мерфи-О’Коннора (Cormac Murphy-O’Connor) и ныне покойного Карло Марии Мартини (Carlo Maria Martini), который сам был иезуитом и архиепископом Милана. В эпоху Иоанна Павла II все четверо считались самыми либеральными в теологическом плане кардиналами, а о Мартини с сожалением говорили, что он мог бы стать самым прогрессивным папой.

И Айвери (он бывший советник Мерфи-О’Коннора), и Вэллели не оставляют сомнений в важности этой группы. Но сомнения вызывает то, как к их усилиям в обоих конклавах относился Бергольо, который в 2005-м призывал своих сторонников голосовать за Ратцингера, не затягивая голосование, и как он относится к ним теперь. Эти либеральные кардиналы поддержали его кандидатуру явно из-за того, что считали Бергольо центристом в конклаве, более надежным в доктринальном плане человеком, чем все прочие из их группы. Поддержка Бергольо конклавом 2013 года явно не ограничилась составом этой либеральной фракции. Однако удивительно то, что эти кардиналы, сделавшие максимум для избрания Бергольо понтификом, были среди тех, кто находился в оппозиции к двум предыдущим папам.

Эти особенности биографии Франциска определили план его действий для церкви. Больше всего у него возможностей в сфере управления: реформирование бюрократического аппарата Ватикана, искоренение коррупции в курии и переориентация руководства церкви на мировой Юг. Эти проекты являются естественным продолжением его прежней деятельности, как и их словесное сопровождение: публичное осуждение любящего мирские блага и нацеленного на карьеру духовенства, а также концепция церкви, в которой «периферия» (Африка, Латинская Америка, Азия) приносит обновление центру.

Таким же естественным продолжением может стать самая обширная тема его понтификата: постоянный упор на экономические вопросы, социальные учения церкви, бедствия и невзгоды безработных, иммигрантов, малоимущих. Может, содержание здесь не очень сильно отличается от прежних папских заявлений на эти темы, но Франциск возвращается к этим вопросам гораздо чаще. Его резкий пророческий тон с постоянными упоминаниями о расточительстве современного капитализма, с осуждением «экономики, которая убивает», предназначен для привлечения внимания, для выдвижения этих вопросов на передний план, для разрушения впечатления прессы о том, что церковь интересуется исключительной половой нравственностью.

В этом смысле, да и в других, вполне может быть, что Франциск видит в своем папстве некую умеренную корректировку предыдущих двух. Вместо того, чтобы думать о себе как о хранителе католической истины, борющемся с релятивистскими тенденциями, Франциск, похоже, пытается найти и сохранить тщательно выверенный баланс между двумя в равной степени опасными полюсами. На одном полюсе стоят добродеи и так называемые прогрессивисты и либералы, как он заявил прошлой осенью на закрытии церковного совета по делам семьи. А на другом расположились не менее порицаемые «ревнители», «совестливые» и так называемые «традиционалисты».

Чтобы укрепить баланс, его назначенцы, пусть и неодинаковые, занимают высокие посты епископов и кардиналов, причем среди них все больше не только не европейцев, но и людей из прогрессивного крыла церкви. (Самый известный пример это новый архиепископ Чикаго Блейз Купич (Blase J. Cupich), которого вытащили из маленькой и незначительной епархии, и поставили руководить одной из самых важных в Америке.) Между тем, Франциск выказывает явное нерасположение не столько к консервативным клирикам основного направления, сколько к тем, кто открыто связывает себя с традиционализмом и Латинской мессой. Известным примером здесь является случай с назначенцем Бенедикта кардиналом Рэймондом Берком (Raymond L. Burke), который был понижен до церемониальной в основном должности. Однако склонные к традиционализму епископы и религиозные ордена также ощутили дуновение холодных ветров.

На фоне таких перемен консервативные католики утешают себя тем, что Франциск совсем не похож на иезуитов левого толка, с которыми он враждовал в 1970-х. Они совершенно правы: он со своими экономическими взглядами нацелен на общую критику алчности и безразличия, а не на конкретную социал-демократическую программу, и в стиле его руководства нет никакого обмирщения. Он набожен и благочестив; в своих проповедях он часто говорит о сверхъестественном, а порой и об апокалипсисе (нередко упоминая дьявола); он всячески подчеркивает важность таинства и святых. Кроме того, он ясно заявил о том, что не имеет ни намерения, ни возможности изменить учение церкви по таким вопросам как аборты и однополые браки.

Все это говорит о том, что Франциск может преуспеть в своих действиях по поддержанию равновесия. Пока доктрина церкви не подвергается сомнению, папа римский в своих действиях сосредоточен на устранении коррупции в Ватикане и на помощи бедным всего мира. И такими действиями он может вполне успешно преодолеть некоторые внутренние разногласия в церкви — в том числе, потому что эти разногласия не всегда так сильны, как можно подумать, прислушиваясь к высказываниям «левых» и «правых». Многие консервативные теологи в развивающемся мире являются естественными популистами в вопросах экономики, и они весьма довольны тем, как папа говорит о глобализации и свободном рынке. Аллергией на его риторику страдают в основном американские правые, и даже там она распространена в основном на уровне элиты. Рейтинги одобрения Франциска среди консервативных католиков в США примерно так же высоки (а они очень высоки), как и среди тех, кто причисляет себя к умеренным или либеральным католикам. Как минимум часть второй группы хочет, чтобы церковь преуменьшила роль культурной войны, не меняя какие-то конкретные учения. Поэтому сдвигов в риторике Франциска может оказаться достаточно, чтобы удовлетворить их.

Но бывают времена, когда самому Франциску хочется чего-то большего, чем смены акцентов. Хотя папа официально подтвердил учение церкви о сексе и браке, он проявляет настойчивое недовольство (популистское, иезуитское, или и то, и другое) теми преградами, которые это учение создает на пути возврата отошедших от церкви католиков в ее лоно. Его недовольство относится главным образом к вопросу разводов и повторных браков. Он неоднократно демонстрировал, что косвенно поддерживает идею, давно уже выдвинутую Вальтером Каспером и другими либеральными кардиналами: позволить католикам во втором браке ходить к причастию даже в том случае, когда их первый брак все еще считается действительным — то есть, даже тогда, когда они, с точки зрения церкви, совершают прелюбодеяние.

Доводы Каспера и остальных кардиналов заключаются в следующем: это будет не одобрение второго брака, а строго пасторская перемена, жест радушия и прощения, и поэтому не произойдет никаких формальных изменений в учении церкви о нерасторжимости брачных уз. Своими доводами они подразумевают вот что. Сегодня, после сексуальной революции, эта область чужда церкви в той же мере, как и Китай во времена Маттео Риччи, а поэтому для успеха миссионерской работы необходимы некоторые культурные компромиссы.

Проблема для Франциска заключается в том, что доводы Каспера не особенно убедительны. Называя причастие для людей в повторном браке исключительно пасторской переменой, он игнорирует неизбежные доктринальные последствия. Если совершающие прелюбодеяние люди смогут причащаться, если церковь признает образ их жизни пусть не идеальным, но в какой-то мере терпимым, то получится, что сакраментальная теологическая система церкви или ее определение греха будут по сути дела переписаны. А последствия таких изменений могут оказаться всеохватывающими. Если можно простить прелюбодеяние, то почему бы не простить и другие формы любви, другие формы прочной сексуальной привязанности? Не только однополые пары, но и обычные пары, живущие гражданским браком, и даже полигамные семьи (они вызывают особую обеспокоенность у африканских кардиналов) смогут вполне оправданно утверждать, что и они тоже имеют право на такое пасторское исключение. И тогда сама идея объективного полового греха одним махом окажется в разряде анахронизмов.

Это та область, где проводимые Франциском поиски равновесия по его же собственной инициативе могут потерпеть неудачу. Тем самым, культурная война, которую он всячески пытается приглушить, вернется в центр сцены. И это та область, где его понтификат может стать поистине революционным. Другие действия Франциска также меняют церковь, но постепенно, с возможностью сделать шаг назад. В результате линии конфликта размываются, а противоречия становятся преодолимыми. Но если внести изменения в учение о сексе и браке, по поводу которого церковь веками говорила, что просто не может его изменить — учение, к которому непосредственно обращался сам Иисус — то это будет совсем другое дело. Это станет сигналом миру и многим католикам о том, что католицизм вполне официально капитулировал перед сексуальной революцией. У церковных прогрессивистов появятся разумные основания требовать новых экспериментов. И в таком случае многие консерваторы, как миряне, так и духовенство, окажутся в открытой оппозиции по отношению к папе.

Такое развитие событий вряд ли приведет к немедленному кризису и расколу. Но церковь встанет на путь, которым в этом вопросе идет объединение англиканских церквей и другие протестантские конфессии. В этом случае будет гораздо больше шансов на появление некоторых противоречий. По мере распространения пасторских экспериментов географические и культурные различия будут приобретать все большее значение, а официальное католическое учение будет разниться от страны к стране, от епархии к епархии, и проявляться такие различия будут гораздо ярче, чем сегодня. (Немецкие епископы уже сигнализируют о своем намерении реализовать идеи Каспера, что бы ни произошло в Риме.) Открытые столкновения в церковной иерархии станут повсеместными. Критика папы превратится в нормальное явление среди тех, кто осознает себя ортодоксом, а ставки будут подниматься все выше и выше с каждым новым избранием папы.

На самом деле, ничего нового в этом нет. Католическое христианство никогда не было монолитным, и похожие разногласия возникали довольно часто за прошедшие 2 000 лет. Но эти примеры не внушают особого оптимизма с учетом того, что многие крупные богословские споры вели, как и можно было ожидать, к серьезному расколу, начиная с ранних расхождений у коптов, монофизитов и несториан, отделения от Восточной церкви, и кончая Великой Схизмой в конце средневековья и конечно же, протестантской Реформацией.

Наверное, дебаты о сексуальной революции покажутся менее значительными, если вспомнить о былых спорах на тему божественной природы Христа и о расхождениях в вопросах папской власти и евхаристии в эпоху Реформации. Но сексуальная этика с самого начала была гораздо ближе сердцу христианства и христианской жизни, чем думают сегодня многие прогрессивисты в вопросах теологии. Недаром социолог Филип Рифф (Philip Rieff) называл такие идеалы как моногамия и целомудрие частью «согласованной матрицы христианской культуры». Неудивительно, что в протестантских церквах такие дебаты очень часто грозили и даже приводили к расколу.

В связи с этим возникает важный вопрос: этого ли хотят либеральные католики?

Исходя из собственного опыта, могу ответить на это отрицательно. Большинство либеральных католиков просто отмахиваются от приведенных мною аргументов. Кто-то считает, что церковь вполне может внести пару изменений в сексуальную этику, удерживая свои позиции на других фронтах. Они думают, что консерваторы преувеличивают ту меру, в которой взгляды церкви на человеческую сексуальность являются прочным бесшовным одеянием, как хитон Иисуса. Другие искренне верят, что изменения типа тех, которые предлагает кардинал Каспер, являются просто небольшой пасторской правкой (типа исчезновения постных пятниц после Второго Ватиканского собора), и консерваторы немного поворчат по этому поводу, а потом быстро с этим смирятся.

В целом существует предположение, что разница между практикой и доктриной является устойчивой и жизнеспособной, по крайней мере, на те десятилетия или столетия, которые уйдут на ослабление оппозиции консерваторов. На самом деле, многие либеральные католики говорят, что именно так происходят изменения в церкви. Учения и идеи (скажем, запрет на ростовщичество, или богословское предположение о том, что некрещеные младенцы в случае смерти отправляются в чистилище) постепенно отмирают. Католики данные учения игнорируют, а духовенство прекращает говорить на эти темы; и затем со временем иерархи дают какое-нибудь официального вида объяснение (начинающееся со слов «Как всегда учила церковь») о том, почему такие учения и идеи больше не действуют. Остальное католическое учение во время этого перехода прекрасно сохраняет свою целостность; нет никакого эффекта домино, нет опасности, что потянув за нить, можно распустить все одеяние целиком.

Такая точка зрения широко распространена, хотя открыто и публично об этом говорят не всегда. Но иногда разоблачения все же случаются. Давний критик папы Гарри Уиллс (Garry Wills) в своей новой книге «The Future of the Catholic Church With Pope Francis» (Будущее католической церкви при папе Франциске) (в ней самого понтифика автор характеризует в основном в виде крайне избирательных цитат) предлагает такую картину католического будущего, в котором представлениям церкви о законе природы, ее несогласию с абортами и даже таинству причастия уготована та же судьба, что и Латинской мессе. (В своей книге «Why Priests? A Failed Tradition» (К чему священники? Обреченная традиция) Уиллс уже разделался с духовенством, а поэтому покончить с причастием ему довольно легко.)

Его взгляды на историю католицизма неумолимо последовательны. «Формирование догмы» на самом деле означает лишь то, что доктрины приходят и уходят по прихоти истории, и ни одна идея, ни один институт (за исключением, пожалуй, некоей веры в божественность Христа) не являются непреложными и жизненно необходимыми. Просто сначала приходит одно, потом его сменяет другое, и если церковь в одну эпоху проповедует какое-то учение, то в другую она вполне может отказаться от такого учения, и ничего страшного в этом нет. В своей книге Уиллс смело видоизменяет, приспосабливая к своим целям, точку зрения Г. К. Честертона (G. K. Chesterton), который отмечал, насколько впечатляюще церковь сбросила с себя бремя распадавшейся Римской империи, умиравшего средневекового мира, а со временем и старого режима. По мнению Честертона, это доказывает прочность веры, ее способность к возрождению, а в конечном итоге, ее Истинность. Честертон полагал, что церковь может просто изменять свою веру, как она считает нужным, чтобы соответствовать меняющемуся миру.

Уиллс белая ворона среди либеральных католиков, которые в основном придерживаются более умеренного и постепенного подхода, и меньше склонны доводить посылки и предположения до крайности. Но большинство прогрессивистов разделяют его основополагающую уверенность в том, что сопротивление консерваторов практически по любому вопросу доктрины можно со временем преодолеть, и что католицизм всегда будет оставаться католицизмом, несмотря на то, что многие вещи, казавшиеся непреложными и крайне важными, со временем меняются или исчезают.

В эпоху Франциска эта прогрессивная вера зиждется на двух посылках. Первая состоит в том, что изменения, которым противятся консерваторы, на самом деле необходимы для миссионерской работы в эпоху после сексуальной революции, и что когда эти изменения будут завершены, возникшее в результате обновление оправдает средства. Вторая посылка заключается в том, что поскольку консервативные католики так преданы папской власти, революция сверху может все изменить. В силу своих теологических взглядов консерваторы не смогут эффективно противостоять папе-либералу, да и в любом случае, податься им некуда.

Но против первой посылки есть определенные улики и доказательства с учетом того, что многие протестантские церкви, уже осуществившие либерализацию по сексуальным вопросам (иногда раскалываясь в процессе), в настоящее время стареют и потихоньку исчезают. (Что доказывает католическая церковь в Германии, полностью опровергающая концепцию реформирования Каспера.)

Современный прогрессивный католицизм помечен печатью опыта Второго Ватиканского собора. В то время живой и энергичный американский католицизм вполне можно было приводить в качестве доказательства того, что церковь должна примириться с либерализмом, как его понимали в 1960 году. Но либерализм в 2015 году означает нечто совсем иное, и попытки приспособить христианство к его нормам и принципам редко обеспечивают ожидаемый расцвет и рост. Вместо этого, последние победы либерального христианства очень часто ассоциируют с упадком или распадом его институтов.

Поэтому либералам остается рассчитывать только на вторую посылку. Это некое прогрессивное ультрамонтанство, предполагающее, что власть папы может преобразовать церковь, не расколов ее при этом, и что когда говорит Рим, даже разочарованные консерваторы в конечном итоге признают, что вопрос закрыт.

Это смелая теория. И вскоре мы узнаем, намерен ли Папа римский Франциск подвергнуть ее проверке.

ИноСМИ

Поделиться в соц. сетях

0